Донатас Банионис: «Шекспир ушел, а цирк остался...»

Большой артист о трюках и сути, о России и прощении

Вильнюс ласкала прибалтийская прохлада. В небольшом кабинете все стены были увешаны фотографиями, портретами и картинами. Почти на всех этих застывших фрагментах жизни был еще молодой и полный сил Донатас.

А журнальный столик утопал в упаковках лекарств, на диване сидел седой хозяин квартиры. Он говорил как стрелял: резко, четко и без повторов.

«Меня называли просоветским..»

Вы знаете, я дал себе слово, что больше интервью давать не буду. Хватит. Наговорился в своей жизни. Хочу остаток дней больше молчать и думать. Но вы приехали из России, я сразу отказал Вам, а потом проснулся ночью, и мне стало стыдно. Моя любимая Вия Артмане незадолго до смерти написала духовное завещание, в котором просила крестить ее по православному чину и похоронить на русском кладбище в Риге. Вия так и написала: «В знак благодарности к русскому народу…» Я могу только догадываться, сколько ее дум легло в эти строчки. Так вот и для меня  Россия  много  значит. В Россию часто зовут, но отказываюсь в основном – теперь  стал бояться расстояний , раньше я их не замечал, когда снимали картину «Красная палатка», то мы добрались до Северного Полюса, фильм снимался именно там.

Мне часто говорили, что темперамент у меня какой-то не литовский, непоседливый. Но это просто так вышло, меня много снимали и звали из одной картины в другую.  Поэтому порой приходилось жить в киноэкспедициях, восемьдесят один фильм в моем багаже. А это, поверьте, много. Картина, которая мне принесла известность, бесспорно  – «Никто не хотел умирать». После этого меня стали узнавать и приглашать в другие картины. В фильме «Берегись автомобиля» у меня крошечная роль, но я ей страшно горжусь. Там было великое счастье работать со Смоктуновским. Он был гений. Абсолютный.

В фильме «Никто не хотел умирать» у меня роль председателя сельсовета, некоторые горячие литовские головы меня отчаянно за нее ругали. Дескать, я там такой просоветский. Но в картине показана трагедия литовского крестьянства, когда людей эшелонами увозили в Сибирь.

Я помню сам этот ужас, когда без суда и разбирательств приезжали на хутор и давали два часа на сборы и все. Старух и грудничков грузили в товарные вагоны только за то, что во дворе было две коровы. Так и было. Эти вагоны по три-четыре дня стояли на нашей станции, под охраной автоматчиков оттуда крик стеной стоял. И подойти было нельзя, чтобы кусочек хлеба кинуть. Я все это видел своими глазами.

15–16 июня 1941 года самые большие эшелоны, груженные литовцами, ушли в Сибирь. У меня до сих пор стоит в ушах крик этих людей. Все не могли понять: за что?.. Потом, после распада Союза, во всем стали винить русских – я всегда был против таких высказываний, чем немало врагов нажил в Литве. Понимаете, подлость не имеет национальности, пальцем указывали литовцы, грузили в вагоны русские, украинцы, латыши, а руководил всем этим грузин.  И список этот можно продолжать и продолжать. Народы тут ни при чем. Я, может, сейчас скажу крамолу, которую ваш редактор вырежет, но скажу. Перед войной я жил на хуторе в недалеко от Паневежиса, так люди, ошалев от страха, ждали немцев как освободителей. Это было. Верили, что с приходом немцев прекратятся отправления этих бесконечных эшелонов в Сибирь. Наша семья последний год перед войной жила в землянке, боялись, что увезут. Помню, бабушка от ужаса просто заговариваться стала.

Но фашисты, конечно, не могли быть спасением, об этом потом сказала история всему миру. Но тогда люди верили даже в такое чудо.

Поэтому играть в картине «Никто не хотел умирать» мне было совсем не сложно. Всю эту «лесную» жизнь я пережил собственной кожей.

«В окно смотрю больше чем в зеркало...»

Сейчас, когда мне восемьдесят семь и когда в окно смотрю уже больше, чем в зеркало, я очень много думаю – мне на советскую власть обижаться не за что. Я ведь очень много снимался, не только в отечественном кино, снимался и у германских кинематографистов. Играл роль Бетховена, причем без дубляжа, у меня был просто приличный немецкий язык.

В 1971 году меня не выпускали в Америку, даже не объясняя причины. Не выпускали свои, в Вильнюсе, когда узнали об этом в Москве, то сказали: что за безобразие? И я на месяц улетел в Чикаго. Вот и такая была «рука Москвы» (смеется)…

Я же переиграл уйму разведчиков и шпионов, на шпионов проходил буквально с первого дубля, а вот с разведчиками было сложнее. «Ну посмотрите, он совсем не тянет на советского человека…» – говорили товарищи из бессчетных худсоветов.

Я, хоть и прилично говорю по-русски, но избавиться от акцента так и не смог, поэтому в моем случае очень важен был дубляж. Тут я до конца своих дней буду благодарен Александру Демьяненко (Царствие ему Небесное), очень много моих ролей озвучил именно он. И как озвучил! Просто блестяще. Он понимал мою душу и душу моих героев. У Саши это получалось  великолепно – все мои роли, которые он озвучивал, после его прикосновения становились еще лучше.

Тот, кто говорит, что актер – это не мужская профессия, тот просто неумный человек. Как это так? Это профессия для талантливого и очень умного человека. Сегодня профессия мельчает, я так говорю не потому, что мне скоро девяносто лет. Сегодня все стараются больше внимания уделить внешней стороне, все хотят, чтобы было все красиво, но мало задумываются о глубине. Сегодня совсем мало стараются оправдать своей игрой поступки того персонажа, которого играешь. Актер ведь всегда должен быть адвокатом. Очень тонким. А теперь все снаружи и мало что внутри.

Сегодня же больше клоуны в почете. Театр превратился в цирк, а трюк заменил суть. Но сегодня театры с многими поигралками переполнены, публика просто ломится. Значит, это многим интересно, может, я не такой… Устарел. Или не так воспитали.

В театре, как и в жизни, то подъем, то упадок. Станиславский, Чехов раскрыли ведь очень многое. Они принесли то, что в первую очередь необходимо раскрыть внутренний мир человека, а не кривляться. Нужно не делать как артисту на сцене, а необходимо проживать человеческую жизнь.

На меня было много нападок и в прессе и критики: «В театре нужно играть, а  жить нужно в жизни. Вас нужно выгнать из театра…»

На полном серьезе говорили мне. Одна московская критикесса приехала в наш Паневежский театр, с ней чуть истерика не случилась, после того как она посмотрела наш спектакль. Дама кричала: «Театр должен быть театром-м-м, а не хождением по сцене простолюдинов». Помню, я в запале говорил ей: посмотрите в окно, там же только простолюдины, театра там нет…

Образ нужно лепить изнутри, а не снаружи. Где я брал эту глину для лепки? Только из жизни. Театральная школа – это всегда поза, глаза, жест, взгляд, все немножко не так, как в жизни. А я учился только у жизни. Честно говоря, и горжусь этим.

Несколько лет назад мне Путин вручал в Кремле какой-то орден, уже не помню, какой. Но дело не в ордене, когда он меня увидел, то воскликнул : «Вы мой крестный отец. Благодаря Вам я пошел в разведку...» Потом он мне признался,  что в детстве был влюблен в моего Ладейникова из фильма «Мертвый сезон». Так вот, этого разведчика Ладейникова я слепил полностью из консультанта фильма, бывшего офицера КГБ. Все из жизни. Вообще мне Путин симпатичен как человек. Я слежу за его жизнью. Как телезритель слежу.

Скажу, что жизнь в России для меня небезынтересна, я часто смотрю российские новости, люблю канал «Культура». Но новостей позитивных нахожу мало.

На всю жизнь запомнил свой первый приезд в Москву, это была зима 1956 года, мы пошли во МХАТ смотреть «Трех сестер». Там играли Еланская, Тарасова и Степанова. Постановки Немировича-Данченко 1941 года. Это было настоящее потрясение для меня. Я ночь не спал, у меня температура поднялась от нервного перевозбуждения.

«Не предавать совсем не трудно...»

Сейчас вместе со старостью пришла бессонница и много думаю ночами. Недавно вспомнил случай после того, как вышел на экраны фильм «Солярис» и мою работу в этой картине хвалили все – и враги и друзья. Вскорости пришло письмо из Куйбышевской области, в котором одна женщина мне писала так: «Дорогой Банионис, мы Вас очень любим, но больше в такой халтуре, как «Солярис», не снимайтесь никогда...»

Глубокое искусство это не для всех. Хотя с Тарковским работать было очень трудно. Очень! Он был бесконечно глубокий человек, и весь в себе.  Часто не находил слова, чтобы выразить то, что он хочет. Ходит, что-то мыкает, морщится, а ты поди угадай что ему нужно. Мог несколько раз за час подойти и попросить открыть глаза и закрыть и посчитать то до десяти, то до двадцати. Внутри Андрея кипела редкая,  непохожая ни на чью жизнь.   Он, по-моему, сам очень от  этого страдал.

Мне сегодня говорят: как так, что ты всю жизнь прожил с одной женой? Столько ездил, столько было соблазнов? Это совсем не трудно для меня. Любить и не предавать совсем не трудно. Для меня всю жизнь на первом месте было искусство – кино и театр. Все. Все остальные слова и комплименты вызывали только улыбку. Иногда добрую. Иногда ироничную. Художник не доложен быть спутан блядством, интригами и никакой партией. Он должен понимать всех и быть выше всех. У нас в Паневежском театре до 1955 года не было партийной организации. Из-за этого чуть театр не закрыли. Меня уговаривали месяц вступать в КПСС. И я вступил только потому, что обещали закрыть театр, если я не вступлю. Страшно все это было. Тогда ведь на полном серьезе считали, что партия выше правды.

Знаете, что мне сегодня страшно? Что с уходом нашего поколения связь между Россией и Литвой станет слабеть все сильнее и сильнее. Ну как можно не ставить Чехова только потому, что он русский? Он мировой! Чайковский, Станиславский – это фигуры общечеловеческого масштаба. Я даже Максима Горького отношу к мировым гуманистам, а не советским.

Я сегодня веду жизнь пенсионера. Живу даже затворнически. То, что творится на улице, понимаю плохо. Но жизнь что качели – взлеты и падения неизменно идут друг за другом. Большинство спектаклей и сегодняшних сериалов не могу смотреть – там одно кривляние. И никто не терзается над вопросом «быть или не быть».., Шекспир ушел, остались собачки в цирке. Сегодня Гамлета играют в основном те, кто не задает себе этот сакраментальный вопрос, не мучается над ним. Я очень требовательный. Мне даже Гамлет в исполнении Высоцкого был не совсем понятен. Наркотики и алкоголь – это две страшных похоти, они уже разъедали его. Я был очень дружен с Мариной Влади. Как она его любила. Как она за него боролась! Я недавно с ней разговаривал, она без слез не может о нем вспоминать. Но и понять не может, почему он ее предавал на дозу или на водку. Видимо, болезнь сильнее. Порой даже сильнее любви.

Вы понимаете, у меня сегодня уже нет никакой мечты. Может, вам это покажется странным или даже страшным. Живу и все. Уже не осталось никого из друзей. Из тех, с кем я начинал работать в 1941 году, из моей молодости уже никого не осталось. Она вся на погосте. Уже ничего не цепляет в этой жизни. У сына своя жизнь, у внуков  своя. Единственное, о чем мечтаю – еще поездить в Петербург. Этот город мне очень близкий по душе. Я там много снимался. Там столько всего было. Моего и только моего…

Говорят, что в конце жизни нужно все прощать и всех. Наверное, это так. А я вот только Сталина и Гитлера простить не могу. Так вот и уйду без прощения…

Справка

Донатас Банионис родился в 1924 году. Снялся более чем в восьмидесяти картинах, среди которых такие как «Король Лир», «Змеелов», «Операция трест», «Мертвый сезон». Народный артист Советского Союза и лауреат Госпремии СССР. Три года назад Донатас  овдовел, живет один в центре Вильнюса.