Монолог артиста с грустными глазами

Федору Чеханкову  исполнилось семьдесят лет. В это трудно поверить. Он по-прежнему легок на подъем. Радушный, эмоционально теплый, острый на язык. Человек-праздник с бесконечно грустными глазами…

Людей нужно жалеть…

Откуда артист берет краски и эмоции?  Лучшая книга – это жизнь… Я уверен, что хороший артист – это, прежде всего, интересный человек, у него в голове очень много полочек, на которых много чего находится. Прочитанные книги, впечатления, эмоции. И когда возникает какая-то ситуация – концертная, театральная, киношная – ты достаешь с этой полочки и отдаешь людям. Даже репетируя с великим и выдающимся режиссером, артист наполняет роль, образ только тем, что есть у него внутри.

То место, которое может вызвать слезы или смех, то, чем ты можешь заставить переживать и сопереживать – это впечатления. Есть расхожее мнение, что нужно подсматривать за людьми и впитывать от людей, но в первую очередь людей нужно уважать и жалеть. Потому что люди живут трудно. За каждой дверью трагедия! За каждой! Если даже есть успех в профессии, то значит, в личной жизни какая-нибудь трагедия. В семье все хорошо, значит, какая-нибудь человеческая беда. У артиста должны быть особо чувствительные щупальца души, чтобы чувствовать и понимать чужую боль. Нужно стремиться дать человеку положительные эмоции, теплый заряд души, чтобы он на какие-то часы или даже минуты забыл тот самый «скелет в шкафу», который есть в каждом доме. Меня от моих «скелетов» спасает ирония. Самоирония. Но это чувство очень опасное – можно переиронизировать и потерять первозданное чувство сострадания, утратить меру некой ответственности по отношению к окружающим тебя.

Те, кто работают в жанре юмора, очень рискуют. Перегорают внутренне очень быстро – от них постоянно ждут каламбура, репризы. Они заложники своей профессии, потому что нужно выдать то, что от тебя все ждут. Хотя и здесь есть настоящие бриллианты. Те, кто встречал Новый год с Андрюшей Мироновым, уже больше ни с кем не могли его встречать. Это был такой бурлеск таланта, импровизации, потом это было все не натужно, не придумано.

А Валя Гафт?! Это же чудо самое настоящее! Он никого из хороших артистов не обидел, его эпиграммы – это же сплошное попадание в «десятку». Он пишет то, что ощущают миллионы. Артист должен это ощущать…

«Я стеснительный…»

Я сам не знаю, почему все это я стал ощущать? То ли это у меня от мамы, провинциальной актрисы. То ли сам как-то дожил до всего этого… Единственное, к чему не приучила меня мама, это серьезно читать. Я и сейчас читаю по диагонали… Сесть и глубоко войти в роман не могу. В попе вода не удержится… Нужно куда-то бежать, звонить…

Мог ли я предположить, что я, мальчишка, приехавший из Орла, попаду  в такую гущу жизни? Я ведь ни в каких кружках не занимался, ни в пионерских,  ни в культурно-массовых. Мне было стыдно. Я всегда был очень стеснительным человеком. Многие в это не поверят. Да, я могу ответить резко, наотмашь. Найду, что сказать даже на самый заковыристый вопрос. И причем откровенно. Но внутренне стеснительным так и остался…

Когда я еду по Москве на машине, то очень часто меня кто-то узнает. Женщины моего возраста могут улыбнуться. Кто-то скажет: «Вас очень любила моя мама…» С одной стороны это приятно. Узнает поколение кому семьдесят пять-восемьдесят лет, кто был воспитан на традициях Большого и Малого театров. Раз они мне улыбаются и говорят, какие-то слова, то что-то во мне есть, наверное…

Это тот самый Федька Чеханков, который приехал в Москву в 1957 году в протертых штанах. Поступил в Щепкинское училище…

Как я все это выдержал? Удивляюсь. Москва же – это прорва, которая портит, соблазняет, порочит. Тут масса коршунов, которые вьются над тобой, завидев молодую кровь и плоть. Я был тогда абсолютно свободный человек, мне мать сняла угол в коммуналке. Занавеска и кровать за шифоньером…  Что-то меня пугало в этой свободе...

Всегда боялся, что меня засосет эта трясина. Я всегда был непьющим человеком. Сидения за столом тоже не мое. Смотрю как-то на одну очень народную и очень известную артистку – вино, портвейн, водка, коньяк, все в больших количествах и практически без пауз. Знаю, что утром она пойдет на репетицию и будет разбирать пьесу Чехова. Для меня это просто непостижимо.

Потом, много позже, когда я был сорокалетним мужиком и заслуженным артистом России, со мной в Москве жила моя мама. Я, возвращаясь домой поздно, страшно переживал, что заставил ее волноваться. Я сам не понимаю, как я выжил. Сколько людей погибло из моего окружения. В  подъезде зарезали, палкой прибили. И так до бесконечности. Большинство из этих трагедий не случайны, а закономерны…

Чаще всего происходит в жизни то, к чему человек идет…

«Мы из другой жизни»

Чаще карьеру делают провинциальные артисты. Тут дело такое: если ты поступил учиться, то умри, но сделай… Я студентом стоял на одной сцене с Игорем Ильинским и Еленой Николаевной Гоголевой, вывозил на сцену девяностотрехлетнюю Александру Яблочкину. А Руфина Нифонтова и Элина Быстрицкая тогда были просто молодыми и красивыми женщинами. Это я потом стал понимать, кто стал замечательной артисткой, а кто остался красивой женщиной…

Звания и награды? Этим уже никого не обманешь. Есть свой так называемый гамбургский счет. Сколько было артистов народных не по званию, а по сути. Лидия Русланова тому ярчайший пример… А почему вы любите Целиковскую, а почему вы любите Серову? Они не были народные. Но в них было нечто такое, что в сердце оставалось навсегда… Володя Высоцкий никаких званий не имел!

Марья Владимировна Миронова говорила, что любимый артист и узнаваемый артист – это разные вещи. Сегодня телевидение тебя может растиражировать за полгода, так что колбасы спокойно не купишь в магазине. Но это не значит, что тебя будут любить…

Я в театре Российской Армии служу сорок восемь лет. Почему такое постоянство? В пору моей юности слово «карьера» было из фельетона и происходило от слова «карьерист»… Да потом, в другой театр меня и не звали. Сегодня думаю: какое счастье, что меня после Щепкинского училища не оставили в Малом театре. В каждом театре очень сильное окружение, конкуренция сумасшедшая. Я был после окончания училища такой наивный розовский мальчик. Типаж у меня был романтичного строителя Саяно-Шушенской ГЭС. Пляски, танцы, оперетта – это все случилось потом.

Театр армии оказался моей семьей. Так сложилось. Помню, первый раз пришел в этот театр – думаю, как можно играть на такой огромной сцене. Туда же танки заезжали, и конница по ней скакала. Думал, что на той сцене, чтобы играть, нужно быть очень высокого роста. Навстречу мне шел Владимир Зельдин, он мне показался очень взрослым человеком, хотя ему тогда было всего сорок шесть лет.

Я очень хотел в театр Сатиры. Но сложилось, как сложилось…

Это потом уже получилось, что «Учителя танцев» я играл девятнадцать лет и сыграл его девятьсот раз… За спектакль худел на два-три килограмма. Все потом. И толпы поклонниц и цветами закидывали, ну не так, как Леонтьева и Киркорова, но было. 

Было телевидение – «Арт-лото»…  Володя Сошальский пел: «Барабан вращается, Федька наживается…» Это смешно. Платили копейки и не давали машину от телестудии до театра. 

Не, мы из другой жизни…Мне недавно одна женщина сказала: «Вы были роднее».

Я восторгаюсь талантливыми людьми – Майя Плисецкая, Володя Васильев, Женя Миронов. Это люди таланта просто немыслимого. Какой за этим всем стоит адский труд. Глубоко уверен, что монстр в жизни не может быть талантливым на сцене. Все видно. Ну где можно взять такие качества, как открытость, незащищенность, если у тебя внутри их нет? Ну как может плохой человек сыграть «Идиота»? Как?!..

Сейчас репетирую «Шинель» Гоголя. «А что вы сейчас будете трактовать?» – спросила меня недавно одна молодая артистка. А что там можно трактовать? Там же Гоголь написал все...

Ну разве можно так уничтожать человека? Разве можно его растаптывать? За что так унизить человека? Все Гоголь сказал. Мне нужно это только передать, только донести… Там есть гениальная фраза: «Зачем вы меня так обижаете? Я брат твой…»

Обижали ли меня? Конечно! Почему я могу заплакать на сцене? Что я могу подложить? Только вспомнить то, как меня обижали. «Мы все вышли из “Шинели” Гоголя» – это фраза хрестоматийная и верная. Я всем простил не потому, что я такой хороший, нет. Зачем об этом долго думать и сжигать себя ненавистью?!.

Потом жизнь все поставила на свои места. Меня часто спрашивали: какое качество самое плохое в человеке. В разные времена отвечал по-разному. Сегодня могу сказать совершенно определенно – неблагодарность. Вообще-то уважать тех, кто тебя любил, - большого ума не надо. А вот простить тех, кто тебя обижал… Тут нужно над собой потрудиться. Но нужно…

Одинок ли я сегодня?

Сегодня ведь очень многих нет, с кем по-настоящему был близок. Марья Владимировна Миронова, Андрюша Миронов, Катя Максимова…

Это очень серьезно -- быть достойным дружбы с настоящими людьми. Мне кажется, что и Марья Владимировна, и Андрюша там, в своем далеке, не обиделись на меня за то, как я себя веду здесь по отношению к ним.

То, что сегодня пишут в большинстве так называемого глянца – это деньги, которые, кстати, дурно пахнут. Вообще деньги портят человека. Лишние деньги нужны не для обедов в «Метрополе»,  после которых пить «Мезим» и касторку. Нет, они нужны только для того, чтобы помочь тому, кто рядом. Кому нужнее.

Меня бесит, когда на полном серьезе говорят: «Ах, какая трудная профессия артиста!» Чего трудного сесть в самолет и прилететь туда, где тебя ждут и любят? Тебя встречает когорта корреспондентов с камерами. Напившись коньяка в самолете, многие мои коллеги  начинают махать на журналистов руками: «Не снимайте меня…» Да сиди дома!

Помню, один актер говорит на полном серьезе: «Мое лицо дорого стоит…» Я не выдержал и говорю: благодари Бога, что ты кому-то нужен и кому-то интересен. День и ночь его благодари. Ведь большинство людей вообще не знают, что это такое…

Вообще, это жуткое состояние для мужика-артиста, когда у тебя в подкорке сидит, что ты постоянно должен нравиться. Это нужно выжигать из себя каленым железом.

Почему у меня глаза всегда грустные? Вот, может, поэтому я и выжил. Я легкий человек, но не легкомысленный. Я в отношениях с людьми не легкомысленный. Вот у Андрюши Миронова глаза тоже всегда были грустные…

Фото: АиФ