Ваня-китаец

Его приграничная судьба – лакмусовая бумажка наших двусторонних  отношений. Китайский крестьянин, насмерть запуганный «культурной революцией», перебежал на советскую территорию. В Приамурье он прожил половину жизни: получил гражданство и имя Ваня. Женился на цыганке и родил сына. Заработал пенсию и койку в доме престарелых.

«Моя не бреши…»

Ещё в амурском воздухе «пахло» порохом с острова Даманский, когда в  деревню с героическим именем Отважное приехал жить китаец. Деревня ахнула от невесть откуда свалившегося «земляка».

– В райкоме сказали, что всё законно, милиция ему разрешила тут жить, –  утешили бдительных кумушек в сельсовете. Через несколько дней раскосого мужика с пугливыми глазами все стали называть Ваней. Присмотревшись к непьющему и готовому на любую работу китайцу, ему определили весьма ответственное дело – кочегаром в пекарне. Через пару месяцев Отважное поняло, что самый вкусный хлеб получается в те смены, когда температуру в печи держит китайский Иван. Он не ошибался ни на градус.

Его судьба как цитата председателя Мао – бесконечно витиевата и одновременно проста, как миска риса.

Родился он в 1929 году, когда в Китае ещё правила династия Цинь, в деревне-крохе недалеко от Пекина. Сколько в их семье было детей, даже Ваня не помнил, спустя годы, научившись сносно лопотать по-русски, он на этот вопрос отвечал гортанно-растеряно:

– Много было, моя не помни…

В северный Китай Чжан Вэй (это его китайское имя) попал двадцатилетним парнем сразу после образования КНР. Он, крестьянин, занимался выращиванием сои. Говорит, что урожаи у него получались просто отменные. Женился, но с детьми не повезло – сын родился с синдромом Дауна. Больше детей они с женой заводить не решались. Всё в Ваниной жизни было обыденно и неспешно: дом-поле-дом – это его нехитрые радости. Культурная революция развернула его жизнь на 180 градусов.

Чжан Вэй вступил в партию, пройдя в Харбине скоротечные курсы, вернулся в свою деревню самым настоящим парторгом.  Вскоре к ним в уезд прислали из Пекина пятьдесят «неблагонадежных» женщин – солисток из Пекинского театра оперы и балета. Вчерашних примадонн в эту китайскую глушь  отправили на перевоспитание и вытравливание чуждого буржуазного духа. Парторга Ваню отправили вместе со столичными дамочками в тайгу на лесозаготовки. Поднимать градус революционной жизни.

Их высадили недалеко от советской границы, вокруг была  только тайга и перспективы. В тридцатиградусные морозы жгли костры и копали землянки, продуктов минимум, лекарств не было вообще. Женщины стали болеть и постоянно не выполняли норму по лесозаготовке.

– Они плакали, каждый день плакали, кушать не было, – через длинную паузу вспоминает он.

Через пару месяцев лесной коммуны бывшие балерины и певицы стали погибать одна за другой. Парторг в ужасе метался между умирающими женщинами, но помощи ниоткуда не было. От стресса и голода у него открылась язва желудка. Несколько дней Ваня не выходил из землянки, боли в животе были просто адские. В одну из ночей он решился на крайний для него шаг – бежать в Советский Союз. По Амуру сплошным потоком шла шуга, грязные льдины карабкались одна на другую.  Полуживой китаец каким-то чудом перебежал по ним на другую сторону Амура.

– Там проволока была, я подошёл, постучал по ней. Током ударило, я не помни и упал. Моя не бреши, – лопочет Ваня. Очнулся он в больнице после перенесенной операции.

Кочегар из КГБ

Три месяца провёл беглый китаец в одном из изоляторов КГБ, ему повезло со следователем. Тот проникся судьбой несчастного перебежчика, и после всех проверок беглеца не посадили. И самое главное – не депортировали назад в Китай, что для него было бы равносильно смерти. Революция изменников не прощает…

После десяти лет бобыльской жизни Ваня взял и женился, в жёны взял отставшую от табора цыганку. Ромалы, ошалев от выбора своей соплеменницы, приезжали Ваню бить, но дело кончилось гортанным разговором. Через год их совместной жизни цыганка Ольга родила Ване сына, которого назвали Василием. Имя ребенку дал папа-китаец. Фильм про легендарного комдива Чапаева был его любимой картиной с самого детства…

Союз китайца и цыганки ничем не отличался от деревенского уклада жизни: большущий огород, корова в стайке, только крепкие теплицы выдавали то, что здесь живёт крестьянин из Поднебесной. Овощи у Вани поспевали на месяц раньше, чем у остальных – это как закон.

В сыне своём он души не чаял, лет до десяти с рук не спускал, пацанёнок рос балованным и по-китайски совсем не хотел говорить. Ваня печалился.

–  Вася балуйся, меня не слушай…

Друзей в новой жизни он себе так и не завёл, с деревенскими мужиками водку не пил, табак не курил, матом ругался в исключительных случаях –  когда деревенская пацанва начинала изводить дразнилками…

Когда в 90-х годах стало возможным ездить в соседний Китай, Ваня заметался раненой птицей.

Он не скрывал, что все эти десятилетия плохо спал ночами и постоянно думал о брошенном китайском доме.

– У меня там сын боли, жена боли. Ваня – стыдно, – незатейливо признавался он. Больше всего боялся, что на родину его не пустят китайские власти. В 1995 году гражданина России Чжан Вэя в Китай пустили беспрепятственно. Увешанный подарками поехал Ваня в Поднебесную. Вернулся с родины через неделю, молчаливый и задумчивый.

– Сын умер, жена меня не прости, домой не пустила, – тихо говорил он. Повидался с дальней родней, с соседями и знакомыми. Никто на него зла не держал, шпионом не называл. Много плакали и сочувствовали. Он потом говорил, что его приезд для деревни был сенсацией, все давно считали его погибшим. Вернулся Ваня грустный, но какой-то просветленный, говорил, что в Китае жить труднее.

– Россия хорошо. Водка не пей, жити можно…

Его цыганское счастье разбилось, когда сын окончил школу. Ваня старел, всё чаще давал знать о себе больной желудок. Его Ольга однажды просто взяла и ушла от него к другому. К более молодому. Его любимый Вася к отцу относился весьма прохладно, приходил навестить батю только в день получения пенсии.

Ваня ещё несколько лет пожил один – в полном порядке содержал дом, огород, держал даже незамысловатую живность. Стал молчуном. Ни с кем практически не общался. Сутками напролет  слушал  китайские радиопрограммы по крошечному транзистору. Весной, когда пригревало солнышко, часами сидел на завалинке, на все деревенские «здрасьте» молчаливо кивал головой.

Пару лет назад Ваня запросился в дом престарелых, районные чиновники пожалели кроткого китайского старика и определили ему место в казённом доме.

Минувшим февралём я заскочил к Ване в гости. Чистая комната на двоих, на одной из кроватей лежал старик, похожий на китайского болванчика. С бритой головой. Меня узнал с трудом.

– Саша, газета работай?…

О своём сегодняшнем житье-бытье он говорил скупо, жаловался, что его Вася не бывает у него месяцами. Признался, что в последнее время ему часто снится его китайская родина и жена-китаянка.

– Говори она мне, Ваня ходи Китай, – в выцветших его глазах появилась предательская влага. Он засмущался и отвернулся к стене. Потом долго рылся в облезлом пакете, пока, наконец, не вытащил оттуда мятый листок, исписанный корявыми иероглифами и длинными телефонными номерами. Попросил позвонить в Китай племяннику, спросить, как поживает его бывшая жена. Проводив меня до конца коридора, Ваня долго не отпускал мою руку.

– Ты мне позвони, скажи, как дела в Китае. Не забудь? – Я слово дал.

Китайский племянник сухо сообщил, что Ванина жена умерла месяц назад и перед смертью всё спрашивала про своего убежавшего к русским мужа-хунвейбина.

– Жалела, что не простила его, – признался родственник.

На второй день после телефонного разговора я позвонил в архаринский дом престарелых.

– А Ваня уже умер, – тихо сказали на том конце провода.

Я опоздал. Их непрощённые души уже встретились…