Светлана Крючкова: «Мне не интересен театр»

Актриса просит убрать с ее афиш звание народной артистки

Несколько лет назад на одной из крошечных пограничных застав на российско-китайской границе Светлана Крючкова читала стихи. Казалось,  молодые солдатики  разучились дышать. Они так ее слушали. Потом она узнала, что в сельской больнице от рака погибает молодой учитель местной школы. У его кровати артистка долго читала Ахматову и Петровых, и измученный болезнью мужик улыбался сквозь слезы…

Потом. Потом мне позвонила его жена и тихо сказала в телефонную трубку:

– Андрей умирал с фотографией Крючковой на груди

Космос Ахматовой

– Светлана Николаевна, пресловутый финансовый кризис Вы как-нибудь на себе чувствуете?

– Тут есть два момента, и положительный и не очень. Работы стало меньше, меньше концертов, выступлений. Но у кризиса есть и свои плюсы. Я сейчас позволила себе поехать в санаторий, на полный курс лечения. Чего раньше себе позволить не могла, все времени не было. Сегодня время какое-то особенно  суетное, все бросились как-то активно деньги зарабатывать. Деньги, безусловно, нужны, но не они главное, поверьте.  Мне всегда платили меньше, чем другим актерам, даже сама не знаю, почему. Никогда по этому поводу не выясняла отношения.

– В этом году исполнилось сто двадцать лет со дня рождения Анны Ахматовой. У Вас какое-то особое понимание всей глубины ее трагизма. Я слышал, как Вы читаете ее стихи…

– Знаете, у меня жизнь была не простая, я знаю, что такое безденежье, знаю, когда нечего есть. У меня не было своего жилья, череда хирургических операций, болезни… Все это я прошла, но моя жизнь и мои страдания ничто по сравнению с тем, что пережила Анна Андреевна. Но чтобы понять страдания и боль другого, нужно перестрадать самому, только так, по-другому не получается.

– Вы одна из немногих актрис, кто несет нам всю глубину поэтического слова…

– Мне иногда кажется, что я пришла в этот мир, чтобы сохранить и донести слово Цветаевой и слово Ахматовой. Чтобы донести поэзию Марии Петровых и Давида Самойлова. Сегодняшнее поколение молодых уже плохо знает Самойлова, я, прежде чем читать его стихи, говорю его и фамилию, и псевдоним, и немного рассказываю его биографию. Это же все нужно сохранять, все нужно доносить до молодежи. Скажу вам честно, мне в последнее время все менее интересен театр, и все более интересно то, чем я занимаюсь. Поэзией… Это потрясающе – я, наедине с залом, я чувствую его поддержку, дыхание. Некоторые строчки читаю шепотом, но их слышат в последних рядах, потому что хотят слышать.

Со мной еще прошла метаморфоза – я стала любить классическую музыку, хоровую музыку стала любить и понимать. Когда слушаю хор, то просто в трепет прихожу от того, как они слышат друг друга. Насколько согласованно звучат их голоса. Как одна душа… Так же звучит симфонический оркестр. Музыка – это безупречно. Музыка – это абсолютно.

– Почему Вам все менее интересен театр?

– Коммерции очень много стало. Там сегодня все больше и больше превалирует желание понравиться. Часто бывает, что нет согласованности, ансамбля. Я не хочу в этом участвовать, не хочу на это тратить жизнь. Раньше мы жили театром, сегодня живут заработком. Я все понимаю и никого не осуждаю. Сама работаю на нескольких работах. Но жизнь на зарабатывание денег тратить не хочу, ее уже не много осталось. Когда Товстоногова спрашивали: «Георгий Александрович, а Вы смотрели этот спектакль?» он бывало отвечал: «Я не хочу на это тратить жизнь…»

Я его сейчас прекрасно понимаю. То есть он уже про это знает и этот уровень ему понятен, зачем же на это тратить время?

– А что сегодня есть из театральных работ у артистки Крючковой?

– Только Васса Железнова, та редакция, которую Горький написал в 1910 году, эта пьеса имеет подзаголовок «Мать». Это не та пьеса, которую знает вся страна, то произведение было написано в 1935 году, в советской редакции есть темы капитализма и социализма. Она там абсолютно железная, Железнова… А в этом случае это история женщины с трагической судьбой, которая просто не знает ответов на многие вопросы. Женщина – мать до последнего бьющееся за своего ребенка, это мне близко и понятно, а выяснение отношений между двумя социальными слоями мне совершенно не интересно. Я пришла к понимаю, что бороться не хочу: не с кем и не за что. Я хочу озвучить то, зачем я пришла на эту землю.

– Через поэзию?

– У меня в конце марта в зале Питерской филармонии прошел вечер поэзии Анны Ахматовой. Я к нему готовилась два года. А как я волновалась… Практически все, что вышло в нашей стране об Ахматовой, я все это перечитала, все изучила. Ночами до семи утра читала и вникала. Для меня очень важна была оценка двух людей, Нины Ивановны Поповой, директора музея Анны Андреевны Ахматовой. Стоило мне сделать одну неверную оговорку и я тем залом была бы уже не услышана… После выступления Нина Ивановна подошла ко мне в слезах… А Ирма Ивановна Кудрова – бесконечно уважаемый мной цветаевед – подошла ко мне после вечера и робко сказала: «Я хотела вам показать свой новый альбом об Ахматовой и Цветаевой, но делать этого не буду. Я не очень правильно Ахматову понимала… Сегодня на сцене стояла не актриса, на сцене стоял человек, который бесконечно любил и знал поэта». Для меня это глубочайшая похвала.

В 1965 году Анна Ахматова была в Париже, и после этого известный диссидент Синявский написал о ней большую статью. После чего Анна Андреевна сказала: «Боже мой, Синявский знает про меня все, но он ничего не понял…»

Знать и понимать – это две колоссальные разницы. Обыватели часто говорят: «Я видел ваше творчество, я знаю все ваши фильмы…» Можно видеть все, но не понимать ничего. А можно увидеть только кончик пальца и сказать о человеке все.

– Вы и в кино играли Анну Ахматову. Боязно было прикоснуться к этому образу? Это же глыба…

– Ахматова – это космос. Моя задача была вернуть Ахматову зрителю. Сегодня ее преподносят и так, что она вызывает скуку. Какой ужас!.. Ахматова свои стихи читала так,  как читает поэт – бу-бу-бу…Ахмадулина так читает, Бродский так читал. Это слушать трудно. Тут нужно актерское мастерство.

«В гробу лежать не буду…»

– Светлана Николаевна, вы недавно снялись в фильме «Похороните меня за плинтусом». Сыграли бабушку. Не рано ли бабушек играть?..

– Эта работа отняла у меня несколько лет жизни и добавила седых волос. Так работать нельзя, бесчеловечно. Мы работали в таком режиме, в котором бы ни один западный артист работать не стал. Как я не потеряла в этот момент семью, я просто не знаю. Я долго не могла вылезти из образа моей героини, настолько глубоко я в него вошла. Маска прилипает, хотим мы этого или нет, и не всегда мы может оторвать ее целиком. Я играла бабушку с трагической судьбой. Сцену умирания моей героини снимали, не скажу сколько раз. Спасибо операторам...

То камера не доехала, то блик не туда. Я после этого в реанимацию попала… Поэтому серьезно думала, а может отказаться от такой работы. Что главное в жизни? Семья, конечно.  Ни какая роль, ни какая народная любовь тебе не заменит твоих близких. 27 апреля была годовщина смерти Кирилла Лаврова на кладбище приехали три сестры и дядя Ваня… Ну, где эта народная любовь?

– Смерть играть вообще редко кто соглашается.

– Я не согласилась снимать интимную часть тела. Режиссер потом сказал: «Артистка лицом сыграла попу…» В договор я включила пункт, в котором было написано, что артистка отказывается лежать в гробу.

Ведь все, что мы играем к нам прилипает. Я играла Ахматову, у меня сердце болело все съемки. Ахматова была сердечница.

– Книгу «Похороните меня за плинтусом» написал внук артиста Всеволода Санаева, это биография их семьи?

– Да. Но я не думала об этом. Я сконцентрировалась только на роли. Там сугубо русская трагедия – любовь… Любовь удушающая того, кого мы любим, а без нее жить не можем – сами умираем.

–- Ну почему только русская трагедия? А Ваша тетя Песя из картины «Ликвидация». Там еврейская любовь,  не дай бог…

– Здесь любовь уничтожает. Для этой женщины, кроме этой больной любви, вообще ничего нет. Тетя Песя – человек адекватный и психически здоровый. А здесь нет…  А насчет бабушек… Я рано стало играть тех, кто старше меня лет эдак на двадцать. И выиграла от этого. Я не стала омолаживаться. И роли получаю масштабные и глубокие. Многие мои сверстницы все еще хотят играть молодых, но молодыми они уже не выглядят. Руки, шея, голос – все выдает. Когда я играла Ахматову, я иначе ходила,  сердце болело просто постоянно – 26 капельниц за съемку поставили.

Через два месяца после съемки водитель нашей группы приехал за мной на озвучание. Я только что вернулась из Парижа, вылетаю из подъезда вся в белом, в легких босоножках, воздушная… Плюхнулась на сиденье, поздоровалась. Вижу, он так недоуменно смотрит на меня.

«Это Вы? Я Вас и не узнал…»

Я во время съемок настолько тяжело передвигалась, что мне руку подавали. Это наши молодые артисты – анекдот рассказали и пошли в кадр. Я так не умею.

– Вы никогда не боялись быть некрасивой на экране. Многие артистки хотят в кадре быть лучше, чем в жизни.

– В моем возрасте я могу об этом сказать громко. Я никогда не была обделена мужским вниманием. У меня никогда не было комплексов по поводу накрашенная или нет, как я выгляжу. Это мужчин и притягивало. Желание встать утром и положить на себя килограмм грима идет от недолюбленности и закомплексованности. Я никогда никому ничего не доказывала.

– Вы из категории тех людей, кого одиночество лечит?

– Сейчас да. Раньше одна вообще не могла находиться. А теперь я очень люблю побыть одна. Музыку или слово глубокое можно понять только в тишине и одиночестве. Но когда тебя знают и узнают миллионы, это трудно. И это ценишь по-особому. С годами многое меняется в сознании. Я попросила убрать с афиш словосочетание «народная артистка России». Пусть пишут просто Светлана Крючкова. Ахматова не была никакой не народной, а просто Ахматова. Имя главное, а не звание. Сегодня столько «народных», что порой хочется сказать, пойдемте на сцену и там покажем, кто что может. Но молчу. Все равно не поймут…

Фото: www.kryuchkova.ru