Русский крест за узбекским дувалом

Благовещенка 38 лет прожила в утонувшем в песках кишлаке

На дворе стоял советский 1971 год, молоденькая продавщица из благовещенского универмага с первого взгляда влюбилась в статного курсанта-таджика. Их любовь закружилась под звуки военного оркестра, уже через неделю после знакомства Валя учила таджикский язык.

Почем в России масло?..

На календаре торопливо мелькал ноябрь, а здесь к полудню теплынь за двадцать градусов. А по утрам вместо привычных нам петухов истошно орут ишаки. И бескрайнее море рыжего песка до самого горизонта. От афганской границы, от приграничного Термеза мы проехали километров тридцать, молчаливый Хайрулла спокойно крутил баранку, видавших жизнь «жигулей».

– Я в пустыне, как верблюд, любую тропку найду, – это была единственная фраза, сказанная им в то утро.

Редкие глиняные домишки, отары ленивых овец, тощие, как саксаул коровы, и белое солнце во все небо – пейзаж не менялся последние сутки нашей узбекской одиссеи.

Узкая, как арык, улочка кишлака Пасурхи выскочила из-за очередной песчаной дюны, кособокие заборы, приземистые домишки с крышами «а-ля седло», из-за глиняных дувалов немым криком кричала нищета. Седобородые старики, поджав ноги и попивая чай из отбитого чайника, лениво перекидывались в нарды, заметив приезжих, аксакалы в миг потеряли интерес к нудной игре.

– С Дальнего Востока приехали? Родные вы наши!.. – деды заулыбались и набросились на нас с расспросами: как жизнь в России, почем у нас хлеб и масло. Из эмоционального диалога стало понятно, что любимой телепрограммой их кишлака уже несколько лет остаются эфиры с участием Владимира Путина. В Пасурхи с самого дня независимости работы нет никакой, а слово «гастарбайтер» учат едва ли не с зыбки.

– Вы наши гости! Идемте у Рустама свадьба, дочку замуж выдает, – со старшими на Востоке спорить не принято, послушно идем на свадьбу. Рустам, пьяно покачиваясь, подметал полами халата пыльный двор, встретил нас распростертыми объятьями.

– Мы без России жить не сможем, я только позавчера из Рязани приехал, дочке на свадьбу зарабатывал.

Опухшая от слез дочь-невеста с глазами раненой лани сидела рядом с молодым мужем. Кишлак гулял размашисто, тамада говорил витиеватые тосты, дети из пульверизатора прыскали на молодых серой пеной.

– На счастье, – пояснили нам.

Валя-апа

Фотокор из густой толпы выудил щербатого мужика в лиловом халате и уже без тюбетейки.

– В Архаре служил, познакомься, – немногословно обронил Андрей и скрылся за очередным кадром. Я называю свою малую родину, что в 10 километрах от Архары, мужик кидается мне на шею.

– Я ваши морозы никогда не забуду! – потом пошел монолог про танцы на деревенском клубе, самоволки и дружбу народов.

– Я был пацан восемнадцатилетний, но меня никто там, ни разу не обидел, – дыша дешевой водкой, признавался Абдулла. Потом невзначай обронил.

– А у нас в кишлаке живет женщина из Благовещенска…

Через несколько минут мы вежливо отбивались от гостеприимного устроителя свадьбы Рустама.

На фоне кишлачной нищеты и серости этот дом смотрелся барской усадьбой – под цинковой крышей, с белыми колонами увитыми виноградом, огромный двор, кованые ворота. Черноголовый парень с зелеными глазами на наше «здравствуйте» смущенно выдохнул.

– Одну минуточку, я щас маму позову.

Синие, цвета июльского неба, глаза, крестик на груди, по местному пестрое платье, из-под которого выглядывали шелковые шаровары. Женщина смущенно насторожилась.

– Вы из Благовещенска?! Разыгрываете…

– Площадь Ленина, улица Островского, кинотеатр «Россия», – без паузы выдаем мы местные явки.

Только после этого, поверив, она широко распахнула перед нами двери. Проходите.

Большая зала, вся устлана разноцветьем ковров, стопка стеганых одеял, новый диван, большой телевизор. Тот жгучий курсант, который увез ее на другой конец света, давно стал седовласым мужчиной, сменив домашние шаровары на цивильные брюки, он робко подсел на диван, поближе к жене.

– У нас любовь с первого взгляда, как вспышка между нами пробежала, как только глазами встретились, – вспоминает Валентина Федоровна. Она в день их встречи с трудом доработала до конца смены, а Алик пришел встретить ее к закрытию магазина. Проводил до дому. Он с первого дня ей честно сказал, что как самый младший сын он обязан жизнь прожить рядом с родителями. У них так принято.

Валентина и сегодня до мельчайших деталей помнит тот день, когда тесный автобус вез их из аэропорта Термеза до родины мужа – песчаная гладь пустыни острой бритвой тоски резала душу. Первые лет десять она жила вечной надеждой и верой в то, что на следующий год они обязательно уедут в Россию. Просто сейчас нужно помочь старшей сестре Алика достроить дом, потом болела свекровь, и нужно было помочь ей. Потом…

Ее кислородом были ежегодные отпуска в родном Благовещенске, где родители ТАК ждали свою единственную дочь. Муж понимал ее и всячески помогал поддерживать связь с родиной. В семье Расуловых любовь к русским и к России принес с войны израненный отец Алика, его полуживого в госпитале выходила русская санитарка баба Люба, ночами не отходившая от израненного таджика. С того времени лучше народа, чем русские для него, не стало, а русская невестка, пришедшая в их дом стала для старика подарком неба. Валя выучила таджикский, узбекский и фарси. Через несколько лет ее кишлачной жизни она возглавила районную службу соцзащиты и все стали ее называть уважительно Валя-апа.

Жизнь-жертва

Судьба дала ей с мужем четверых детей, три сына и дочь. Незыблемым правилом стало то, что мальчишки по нескольку лет прожили у дальневосточных дедушки с бабушкой. Дети ходили в благовещенскую школу, впитывали в себя российскую жизнь. Не решились Расуловы отпустить на Амур только младшею Элинку, да и страна уже распалась.

– Пока был Союз, я не чувствовала такой оторванности от России, в Благовещенск было проще звонить и ездить, – признается Валентина Федоровна.

Уклад в ее доме сплошной интернационал: борщ на первое, плов на второе, после смерти родителей мужа в ее доме все говорят только по-русски. Приходящие в гости родственники и соседи знают, что, переступив порог дома Вали-апы, нужно говорить на великом и могучем.

– Я никого не заставляла, так само собой получилось, – смущенно улыбается она. (Можно ли представить, чтобы где-нибудь в российской глубинке у таджички, вышедшей замуж за русского, спустя десятилетия, все говорили на таджикском?!)

Сегодня единственная связь с ее родиной – это две телескопические антенны, ловящие дюжину российских каналов, а в Благовещенске, где осталась половина ее сердца, живет один из ее сыновей. Редкие телефонные звонки туда, на родной берег Амура, – это все общение с родной землей.

– У меня замечательный муж и дети хорошие, но моя жизнь – жертва. Ради всего этого я пожертвовала родной стороной, ведь без берез я жить так и не научилась, – не скрывая слез, призналась Валентина Федоровна. Больше всего ей не хватает березок и соленых груздей, последние даже снятся душными узбекскими ночами. Разделенная временем, расстоянием и скудностью кошелька она не смогла похоронить любимых родителей.

Несколько лет назад Валентина Федоровна и ее Алик вышли на пенсию, он в чине полковника, на двоих получают сумму эквивалентную 150 американским долларам.

Выживают за счет огорода размером с гектар, да большущей отары овец. По кишлачным меркам, они просто богачи, но «богачка» так и не смогла слетать на родину на похороны родителей. Не на что было.

Только спустя несколько месяцев после их кончины, Валя вырвалась в Благовещенск и на коленях просила прощения на стылом погосте. Поставила памятники и уехала в свою пустыню.

…День неумолимо катился к закату, у нас впереди было еще полторы тысячи километров до «хлебного Ташкента». Валя-апа не удержалась и громко разрыдалась у меня на плече, по-бабьи,  навзрыд. А ладошку сдавила, так что побелели пальцы.

- Вы для меня, как моя улица Островского, как набережная Амура. Вы, как кусок России, – торопливо шептала она. Еще сожалела, что мы упали, как снег на голову, а она не успела даже борща сварить.

Пока машина не скрылась за поворотом, она растеряно махала рукой нам в след, в синем платье – статная, русоголовая и синеокая. Ну, чисто березка…