Они на двоих знали почти всю мировую классику, но в свои глубокие годы плохо ориентировались в ценах на хлеб и лекарства. Ценности другие.

Марк Гофман и Верлена Фраер. В этих именах и фамилиях уже есть какая-то тайна и магия. Вынесенная из родного Киева волной антисемитизма в середине ХХ века, эта супружеская пара была кристаллом интеллигенции Приамурья. Природная скромность и масштаб ума, не позволяющий напоминать о себе, увели их в тень дня сегодняшнего. А наше время мчится уже в другой упряжке, в которой мало места для их тонких и бесконечно ранимых душ.

Симфония судьбы

Верлена Фраер родилась в знаменитом на всю Украину «Доме с химерами» –роскошном особняке в центре Киева, который принадлежит сегодня администрации президента Украины. Марк Гофман родился в нескольких кварталах от нее, тоже  в старинном киевском доме.

За провалами разбомбленных окон стоял военный 1944 год, когда Верлена, студентка иняза Киевского университета, дневала и ночевала в студенческой библиотеке. Их познакомил случай, однажды к ней подошел долговязый юноша в толстых очках, разговорились и поняли с первого знакомства, что шестеренки их души совпали однажды и навсегда. Потом были годы чистой юношеской влюбленности, Марк провожал ее домой мимо знаменитого дома Булгакова, что на Андреевском спуске. А в это время в Киеве наводила ужасы печально знаменитая банда «Черная кошка», но влюбленные страху не ведают.

( Подробнее )

Его приграничная судьба – лакмусовая бумажка наших двусторонних  отношений. Китайский крестьянин, насмерть запуганный «культурной революцией», перебежал на советскую территорию. В Приамурье он прожил половину жизни: получил гражданство и имя Ваня. Женился на цыганке и родил сына. Заработал пенсию и койку в доме престарелых.

«Моя не бреши…»

Ещё в амурском воздухе «пахло» порохом с острова Даманский, когда в  деревню с героическим именем Отважное приехал жить китаец. Деревня ахнула от невесть откуда свалившегося «земляка».

– В райкоме сказали, что всё законно, милиция ему разрешила тут жить, –  утешили бдительных кумушек в сельсовете. Через несколько дней раскосого мужика с пугливыми глазами все стали называть Ваней. Присмотревшись к непьющему и готовому на любую работу китайцу, ему определили весьма ответственное дело – кочегаром в пекарне. Через пару месяцев Отважное поняло, что самый вкусный хлеб получается в те смены, когда температуру в печи держит китайский Иван. Он не ошибался ни на градус.

Его судьба как цитата председателя Мао – бесконечно витиевата и одновременно проста, как миска риса.

Родился он в 1929 году, когда в Китае ещё правила династия Цинь, в деревне-крохе недалеко от Пекина. Сколько в их семье было детей, даже Ваня не помнил, спустя годы, научившись сносно лопотать по-русски, он на этот вопрос отвечал гортанно-растеряно:

– Много было, моя не помни…

( Подробнее )

Или сказ про жизнь, прожитую на поле и ферме

Из 90 прожитых лет Наталья Мураенко 68 отработала в местном колхозе. Со дня его основания и до распада. Своих коров бывшая доярка Мураенко помнит и сегодня практически всех. Считает, что они единственные, кто отдавал ей всё тепло своих больших сердец.

Жизнь без детства

Первое воспоминание о детстве, которое острой бритвой врезалось в её память – это  бескрайнее поле пшеницы, на краю которого «беляки» расстреливают её мать. Она и сегодня прикроет глаза и видит алое пятно на белой материнской рубахе и по сей день слышит свой раздирающий небо крик.

– Та у меня детства не было вообще, мамку убили. А потом что было? Голод да мачеха… Не дай Бог никому, – резко машет баба Наташа сухой ладонью.

Когда ей исполнилось десять лет, она пошла работать на колхозное поле прицепщицей. В 1939 году их семья спасается от голода, постигшего её родную Харьковщину, и уезжает по переселению на Дальний Восток.

Амурское село Новопетровка стало её судьбой больше чем на семь десятилетий её долгого века.

– Как приехала, с первого дня пошла на ферму дояркой, так пока колхоз и не распался, всё работала. Моя жизнь – ферма, – итожит баба Наташа.

Перед самой войной она вышла замуж за тракториста Михаила Статниченко, её бабье счастье было недолгим, так – полыхнуло блёклой зорькой и погасло. Его забрали на фронт через неделю после начала войны, она с маленькой дочкой на руках как ополоумевшая бежала аж за околицу вслед за машиной, увозившей призванных на фронт мужиков.

( Подробнее )

Свою почти девяностолетнюю жизнь она  называет одним словом: «Проклятая…»

«Краски» на гусенице

По пустынному коридору областной больницы, прихрамывая, семенила согнутая старушка в пестром, тридцатилетней давности трикотиновом платье, в куцем, линялом платке.

Единственный глаз был затянут мутью катаракты. Глухой, чуть надтреснутый голос.

– Мне, сынок, восемьдесят девятый год уже идет, а я еще корову держу и огород сажаю, – с нотками гордости поведала Анна Григорьевна.

( Подробнее )